Очередная порция стихов от московской поэтессы АЛЕКСАНДРЫ ИРБЕ

Рубрика:  

                        Тебе помолиться?..

Тебе помолиться?.. Навряд ли тебе помолюсь!..

Кто верит в тебя, тот завистней бывает и злее,

но я очень сильно за близкого друга боюсь,

за сына боюсь, и того и другого жалея.

 

Но, если сама причиню им нечаянно боль,

в сердцах причиню, ты спаси их от этого бреда.

Ещё, мой Господь, я прошу, заступиться изволь

за маму мою, и за дядю Валеру, соседа.

 

Он много грешил, но от крайности этой страдал,

но всех полюбил, бестолковых, убогих и бренных.

Как жаль, что ты лучше, ты искренней нас не создал,

а сделал фальшивых, заносчивых, обыкновенных.

 

Прости, мой Господь... Я теперь проклинаю тебя!

Вернее, прошу, успокой мою гордую душу:

дай сил полюбить, лишь и вправду кого-то любя,

а - вместо галдеть – научиться немножечко слушать.

 

Прости мне, Господь, я устала совсем в эти дни...

Мне страшно сказать, но я сделала больно другому.

 

Но все же прошу - ты, как хочешь, меня обмани -

дай радость ему, а покой – мне и нашему дому.

 

          Подруге-филологине

Звонит моя подруга из роддома

(В ночь родила - как будто родилась!),

в клокочущую трубку телефона

лепечет, плачет и смеется всласть…

 

Почти что в сорок…

Первенец из века

«Прощай…» и «Нет…», «Подумай…» и «Прости…».

Моя подруга любит человека,

с которым ей всегда не по пути.

 

Но, как его, зовёт мальчишку Ванькой

и хмурится почти как на него:

«Что ты кричишь, мой милый Ванька, глянь-ка!»

но тот пока ни видит ничего:

 

лиловый цвет тряпичной погремушки,

цвет матери, закутанной в халат,

как по халату белые избушки

и беленькие зайчики летят.

 

Моя подруга - добрый мой учитель,

моя сестра, соавторша и дочь, -

умеющая думать на санскрите,

теперь санскрит отбрасывает прочь.

 

Пушкиновед - и Пушкина подальше…

Цветаевед - Цветаеву к чертям…

Ей мама улыбается и машет

в окно, как всем в дому лежащим

 

Родильницам, не важно, как родившим,

уже не важно даже от кого,

но истинное чудо совершившим по искреннему замыслу

Его.

 

И что теперь ей свод морфемных правил?!

Толстой – любимчик, ненавистник – Фет?!

Ей в этот миг, наверно б, сам Державин

вдруг сочинил восторженный сонет.

 

В руке ее - мальчишечья ручонка.

В глазах ее – восторг, покой, тоска…

И стала ей богиней распашонка,

а миром - тихий отблеск ночника.

 

"Что делать: меня не обманешь..."

Что делать: меня не обманешь,

уже не оставишь меня,

мой тайный и светлый товарищ -

хранитель вчерашнего дня.

 

Глядишь в мои губы устало,

пытаешься быть бодрячком!..

Что делать: такое настало,

что хочется в землю ничком.

 

Что делать: устлали заботы

тугие заточины лба…

А ты мне опять про работы -

про бренные наши дела.

 

А ты мне опять про измены…

Кого, мне скажи, и кому?..

Измены – то мест перемены.

то - радость больному уму.

 

То мелкая проба закрыться

от мыслей, что время не спит,

что жизни земной колесница

по небу все жестче летит.

 

Не спрячешься, не остановишь…

В любимых людей - не уйдешь…

Ты взгляд мой отчаянно ловишь.

Ты рядом, как Понтий, бредешь.

 

Прости мне!.. Отчаянно руку

на руку твою положу.

Пройдя по известному кругу,

я больше с тобой не дружу.

 

Не верю я в тихое счастье

и сплетен твоих хоровод!..

Родной, я разбилась на части.

А части никто не найдет.

 

                      Троллейбус

Забытый мир троллейбусного царства:

весь вечер по Садовому кольцу,

как по столетью прошлому кататься,

с окна стирая белую пыльцу.

 

Смотреть, как в годы, детские, в окошки:

дома, газоны и машины в ряд, -

и чувствовать, как по твоей ладошке

снежинок слёзы спелые летят.

_____

Теперь мир детства болен и простужен.

Пусть город прежний, но уже не тот,

да и троллейбус больше мне не нужен:

он не туда катает и везет.

 

С невольной грустью вытру я ладошки

и в серый день нечаянно сойду,

по гравию сырой, бульварной крошки

среди машин и башен побреду

 

в тот мир, в тот чад, в то злостное «конечно»,

в тугую пасть столичного метро,

а мой троллейбус будет ездить вечно

и раскрывать безмолвное нутро.

 

Затем, что ни подростки и ни дети

в него садиться больше не хотят.

Лишь только люди лишние на свете

в его объятьях в прошлое летят.

 

                     Марине

Смеешься надо мной, Марина,

из высоты, из синевы...

Какие вычурные спины

у новой, выцветшей Москвы.

 

Среди бетонных скул Арбата

бреду в твой тихий уголок.

Марина. Я не виновата,

что так никчемно и не в срок

 

другим твои читаю строки

и о поэзии твержу.

Но знал бы кто, как давит ноги

все то, чем нынче дорожу.

 

Мне холодно с тобой, Марина!

Давай забудем обо всем.

Какую светлую картину

являет твой любимый дом.

 

Какое доброе начало,

как будто старое кино.

Прости, Марина, я устала:

мне стало страшно и темно.

 

Давай забудем все, что было

в семнадцатом и дальше там,

а вспомним то, как ты любила

бродить по крышам и ветрам,

 

по старым улочкам московским,

по тонкой ниточке-судьбе,

и как в ночи весенней звезды

тянулись ручками к тебе.

 

Прости, прости меня, Марина:

я больше думать не хочу,

как тяжело, неотвратимо

все к той же пропасти лечу.

 

Давай забудемся беспечно.

Пусть будет твой чудесный дом

тем неотъемлемым, тем вечным,

что «счастьем» в мире назовем.

 

Пусть будет жизнь в ее начале

(не в середине, не в конце),

когда нет ниточек печали

и капель боли на лице.

 

Когда все радостно и мило...

Тревоги, вздоры - как вода.

Все это было?.. Я забыла!

Не знаю, было ли когда?

 

                       Одному другу

Прощай, прощай все то, что прежде было!

Мне очень жаль, когда уходят те,

кого я больше вечности любила

и больше строгих строчек на листе.

 

Прощай, мой друг!.. Мне страшно оставаться,

мне хочется завыть и закричать,

а я должна, как дура, улыбаться,

на глупые вопросы отвечать.

 

Прости, мой друг… Зима, как вождь, лютует,

и я, в твое уставившись лицо,

как в прозу жизни, черную, густую,

отлично знаю: не спасет никто.

 

Зима, зима… Ее я ненавижу:

она опять явилась отнимать.

Я ничего не чувствую, не вижу,

мне больно даже веки поднимать.

 

Мой друг, прости… Глухая безысходность:

тебя в тебе не видя, я шепчу:

«О Господи,..  ведь это не возможно,

что он уйдет, когда я не хочу…»

 

Зима-злодейка вырвала все письма,

что так пыталась к Господу послать.

Прости меня, родной, за эти мысли.

Тебя молю: «Не надо умирать!»