Рассказы о границе

Рубрика:  


ПОГРАНИЧНАЯ ХИТРОСТЬ

Пограничник, на то он и пограничник, что умеет во множестве шорохов различать те, которые его особо настораживают. И я этому искусству учился у своих старших товарищей. Перенимал их опыт, присматривался, как они себя ведут в сложной обстановке, и старался делать все так, как они.

Помню, как-то я услышал хруст веток.
— Слушай! — приказал Ингусу.
Пес насторожил уши. Он то привставал, то слегка повизгивал, выказывая нетерпение, и вдруг, потянул поводок, увлекая меня за собой.

Я побежал. Мягко, бесшумно, безошибочно угадывая в темноте дозорную тропу. Иногда останавливался, осматривая траву и кусты, прислушивался, проверяя себя, правильно ли иду. След был свежий, как у нас говорят, «горячий». Нарушитель только-только прошел.

По приметам я определил, сколько пробежал. Пять километров, десять, пятнадцать. Но мы, пограничники, были хорошо натренированы. На соревнованиях, которые устраивались на заставе в воскресные дни, каждого можно было назвать отличным бегуном. И это нам помогало на службе.

Но вот я внезапно остановился, словно наткнулся на невидимое препятствие. Я еще не увидел, но уже почувствовал, что где-то рядом находятся люди, что их несколько человек. Что делать? Отступать не годится.. Вступать же с ними в неравную схватку — толку мало. У меня только маузер, они же.наверняка хорошо вооружены.

«Так,— сказал я сам себе,— не спеши, не торопись, все взвесь, все обдумай. Прежде всего, следует уточнить, сколько нарушителей, а потом действовать».

Нарушители перешли на умеренный шаг, видимо, полагая, что оторвались от погони, если только она была. Они не слышали, что кто-то шел сзади, по их следам. Это я сразу понял по их поведению. Следуя по пятам, определил, что их трое, всех их разглядел и наметил, кого нужно брать в первую очередь.

Один был вооружен парабеллумом и держал его наготове, у других в руках оружия не было.

Они остановились на короткий привал. Долговязый, тот, что был с парабеллумом, прислонился спиной к дереву, двое остальных прикуривали. Я даже уловил дым ароматного, дорогого табака. Незаметно подкравшись к нарушителям и хоронясь за стволом дерева, я громко крикнул:

— Бросай оружие!

Тот, что был с парабеллумом, растерявшись от неожиданности, наугад выстрелил три раза и выронил оружие. Он так и остался на месте, словно загипнотизированный. Двое других, бросив папиросы, метнулись в разные стороны.

Приказав Ингусу преследовать убегающих, я связал пойманного. Он даже не сопротивлялся.

Второго поймал Игнус.
— За мной! — приказал я ему и повел в сторону, где лежал связанный. Ингуса оставил сторожить диверсантов, а сам отправился искать третьего.

Тот по-заячьи петлял среди леса, но, видимо, потерял от страха ориентировку. Стал спускаться по ручью, но не рассчитал, что ручей делает резкий поворот и ведет в ту сторону, где он был недавно со своими напарниками. Поэтому я спокойно поджидал его возле склоненной к воде ивы. Он подбежал ко мне вплотную и сразу же, как только, я шагнул ему навстречу, поднял руки.

Я свел всех троих вместе. Развязал первого. Приказал им поднять руки и начал обыскивать. Держа в одной руке маузер, другой ощупывал карманы и одежду нарушителей. Ингус лежал в траве рядом.

Я обыскал одного, другого, забрал их документы, отбросил подальше их оружие. Подошел к третьему и вдруг почувствовал сильный удар по голове. Диверсанты скрутили меня. Кровь заливала лицо. Я изо всех сил старался не потерять сознание, устоять на ногах. Понимал: если упаду, то тогда — конец.

Вырываясь из цепких рук лазутчиков, я подставил одному подножку, второго ударил наотмашь. Силы были неравные. Ингусу я не мог подать команды. Но он сам увидел, что хозяину приходится туго, и бросился в самую гущу свалки. Он повисал то на одном диверсанте, то на другом, а они словно не замечали страшных укусов собаки: им нужно было разделаться со мной, а потом уже можно было покончить с овчаркой.

У меня гудела голова, перед глазами плыли розовые круги. Силы были на исходе. Диверсантам все же удалось повалить меня на землю. Оружия у них не было. И они всеми силами стремились завладеть моим маузером. Я прижал его к груди! Мне ломали пальцы, выворачивали руки, но я сопротивлялся.

Когда Ингус схватил одного из шпионов за шею, я, выбрав момент, нажал на спусковой крючок — нарушитель был убит наповал.
Двое других вскочили на ноги и скрылись в кустах. Я лежал, не в силах подняться. Кружилась голова. Много потерял крови. Гимнастерка — хоть выжимай: мокрая от пота и крови:
Ингус ходил рядом, посматривая по сторонам: как бы кто не приблизился ко мне.

— Ингус,— позвал я своего друга. Овчарка подошла. Я ухватился за ее шею, кое-как поднялся. Но мысль, что диверсанты могут уйти, сверлила голову. Нет, я их задержу, во что бы то ни стало.

— След, Ингус!— я пристегнул поводок к ошейнику собаки и, временами теряя сознание, словно проваливаясь в какую-то яму, переставлял ноги, совершенно не чувствуя прикосновения их к земле.

Превозмогая приступы тошноты и тупую боль в затылке, я почти ничего не видел и не слышал, и полностью полагался на Ингуса: он знает, куда мы спешим, что мы должны делать.

В густом перелеске я настиг одного. Тот оглянулся и не поверил своим глазам - я был жив, и, наверное, страшен: волосы спутались и слиплись, лицо стянуло от высохшей и размазанной крови.

— С-с-дд-даюсь,— прошептал он и остановился.

— Если будешь бежать вслед за овчаркой и поможешь поймать своего напарника, тебе сохранят жизнь,— сказал я.

Диверсант молчал.
— Ну,— напомнил я ему,— понял?

— М-меня все ррр-авно ждет сс-мерть! — ответил лазутчик и всхлипнул.

— Беги,— прикрикнул я на него,— иначе будет хуже,— и погрозил маузером.

Лазутчик посмотрел на оружие, встретился с моим жестким взглядом и побежал. Неторопливо и неохотно. Сделав несколько сот метров, он упал на землю, стал кататься по ней и кричать:

— Убивай, убивай, но дальше не сделаю ни шагу. Что ж, решил я, уговаривать бесполезно. Только время зря потеряешь. А сейчас каждая минута дорога! Пришлось его связать так, чтобы он не дотянулся рукой до другой руки и не мог встать.

В это время товарищи, искавшие меня, шли по моему следу. Услышав треск ломающихся ветвей, они преградили путь второму диверсанту. Тот повернул назад, но увидел меня и устало опустился на траву.

Мы пошли в обратном направлении, чтобы подобрать связанного и убитого.

Вот и знакомая поляна. Но что это? Связанного нарушителя на ней не оказалось. Может быть, я ошибся? Осмотрелся. Нет, вышел правильно. Поляну я не мог перепутать. Да вот и высокое развесистое дерево. Примята трава. Недалеко я увидел обрывки веревки. Странно, она была надежной, как же лазутчик смог ее разорвать? И только когда я взял в руки один обрывок, сразу все понял. Подкатившись к дереву, сломанному бурей, нарушитель перетер веревку и ушел.

— Найдем,— уверенно сказал я товарищам, потому что не сомневался: обессиленный человек постарается где-нибудь затаиться.

— Оставайся здесь,— предложили бойцы,— приведи себя в порядок, а мы займемся поиском.

Но я не хотел оставаться. Ополоснул лицо в реке, и как будто легче стало. След уходил в лес неровной дорожкой. Значит, лазутчик бежал на последнем дыхании. Его поводило из стороны в сторону. Потом он выдохся. Перешел на шаг. Видимо, каждый шаг ему давался с большим трудом. Он все чаще и чаще отдыхал, прислонившись спиной к деревьям. Садиться боялся, не надеясь на то, что потом сможет подняться.

Мы прошли несколько километров и вдруг потеряли след нарушителя. Куда же он мог подеваться? Как обычно в этих случаях, стали ходить по кругу, все время расширяя его диаметр. Следа не было. Спрятаться здесь он нигде не мог. В чем же дело? Я глянул ни дерево и увидел среди ветвей человека. Он недвижно лежал на ветвях.

— Спускайся! — крикнул я и постучал по стволу.
В ответ — ни звука.

— Да он, наверное, спит,— сказал кто-то из товарищей!

— Или потерял сознание,— добавили другие. Пришлось лезть на дерево и снимать его. Лазутчик не приходил в себя, когда мы его спускали на веревках и потом, когда уже лежал на земле.

Я открутил крышку фляги, брызнул водой ему в лицо. Нарушитель с трудом открыл веки, сел, пошатываясь, обвел нас мутными глазами. Мы помогли ему подняться. Но ноги не держали его.
Долговязый стоял тут же и, кривя губы, с презрением посматривал на своего напарника.

— Бери его на спину, неси,— приказали ему. Долговязый передернул плечами, но не сказал ни слова. Мы шли впереди, диверсанты — сзади. На развилке дорог должна была ждать нас подвода. Из-за поворота мы уже увидели ее. Но в это время послышался сзади глухой стук, и мы обернулись. Это лазутчик, который нес своего напарника, перебросил его через голову, да так, что сразу же убил его.

— Что ты наделал? — подступил я к долговязому.
— Это все он,— закричал долговязый и стал бить себя в грудь.— Я не хотел идти... меня заставили... угрожали оружием.

— Разберемся,— сдерживая ярость, сказал я: мне было досадно — ведь лазутчик мог сообщить командованию ценные сведения.
Около подводы сделали привал. Только сейчас я почувствовал, что болит каждая. косточка. А голова словно свинцом налита. Ингус сидел рядом и постоянно облизывался, тихонько и жалобно поскуливая. Раскрыв ему пасть, я увидел, что собака ранена: рассечен язык и выбит зуб. Тут я вспомнил: когда нарушители напали на меня и один из них занес надо мной нож, Ингус схватил диверсанта за запястье, тот дернул рукой в сторону и, видимо, в это время лезвие попало в пасть овчарки.

Так Ингус впервые спас меня.

ПОЕДИНОК НА ОСТРОВЕ

Несколько часов подряд я лежал под большим развесистым кустом. Из-за него просматривалась река, освещенная луной. Уже выпала роса, и было зябко. Хотелось встать, размяться, но делать этого нельзя. Каждый пограничник знает: успех приходит тогда, когда он делает все, что ему положено. И не делает того, что не положено. А это значит — не курить, не шуметь, иметь выдержку и терпение, умело вести наблюдение...

Вдруг я увидел, как от противоположного берега отошла лодка. На корме стоял человек и ловко орудовал шестом. Он не сделал ни одного неосторожного движения. Под шестом не всплеснула вода, шест ни разу не стукнул о борт: звук далеко бы разнесся по реке, и это бы выдало лазутчика. Лодку человек вел уверенно и быстро.
Я приготовился к встрече: проверил оружие, успокоил Ингуса, затаился и стал ждать.

Едва лодка коснулась песчаной отмели, пристав под нависшими над водой тальниками, человек выпрыгнул из нее, вытащил из-за пазухи оружие и, озираясь по сторонам, направился в глубь острова.

— Фас! — я спустил с поводка Ингуса. Овчарка крупными прыжками устремилась к отмели. Я поспешил следом, маскируясь так, чтобы нарушитель не мог увидеть меня. А мне нужно было видеть нарушителя. Так всегда поступают пограничники. Когда оставалось несколько метров до цели, я услышал звук выстрела. Овчарка взвизгнула, и я понял, что она ранена. Диверсант затаился за толстым деревом.

Ингус жалобно поскуливал в кустах. Пригнувшись так, чтобы тень не падала на землю, я пробирался сквозь кустарник, стараясь, чтобы не качались ветки. Вот уже и толстое дерево, за которым спрятался диверсант. Для безопасности я тоже встал за ствол векового дуба и крикнул:

— Стой! Ни с места!

Диверсант был опытным и отличным стрелком. Он выстрелил на голос, потому что меня еще не успел увидеть. Пуля просвистела рядом. На землю полетели срезанные листья. Затем еще прозвучали два выстрела.

Я не отвечал, только вел подсчет выстрелам нарушителя. Я уже определил систему оружия врага, знал, сколько у него в обойме патронов. И выжидал того момента, когда он начнет перезаряжать оружие.

Выставив из-за ствола шлем на палке, я почувствовал, что пуля его сразу же продырявила. Резко опустил шлем в траву: мол, смотри, я убит. И стал ждать: не клюнет ли на эту приманку лазутчик. Но тот не торопился подходить к убитому. Осторожничал, выжидал. Что ж, тогда нужно действовать.

Скрываясь за деревом, я вел огонь расчетливо. Конечно, мог бы сразить врага с первого выстрела. Но он мне нужен был живым. И его следует захватить.

Наконец-то я отметил: остался один патрон, надо заставить врага сделать последний выстрел и тогда смело идти на схватку с ним. Но лазутчик не сделал этого последнего выстрела, а, пригнувшись, перебежал к ближайшему дереву, от него — к другому.

— Стой! — теперь уже не таясь, я выскочил из укрытия. На ходу дважды выстрелил в ноги, и лазутчик сначала припал на одну, стал ее волочить, а затем рухнул наземь. Но лежа, он сумел развернуться и послать пулю в меня.

Шлем с головы как ветром сдуло.

— Ингус, вперед! — крикнул я, так как другого
выхода не было. И раненая овчарка прибежала на мой
зов. Ей было трудно передвигаться, но она не могла не
подчиниться воле хозяина. Секунда — и Ингус впился
в шею диверсанта.

Послышался шум борьбы: трещали кусты, рычала овчарка, ругался и вскрикивал от боли лазутчик.

— Убери собаку,— наконец захрипел диверсант, пытаясь руками оторвать ее от себя. Но хватка у.Ингуса была мертвой.

— А Ингусу разве не больно? –  хотелось. мне сказать диверсанту, но я сдержался. Зачем сводить счеты? Нужно освободить лазутчика от овчарки, иначе этот поединок печально закончится для него.

— Ингус, ко мне! — овчарка медленно разжала зубы, словно сожалея, что ей не дали расправиться с диверсантом, и подошла ко мне, злобно посматривая на здоровенного детину и облизывая раненый бок.

Связав нарушителя, я снял нательную рубашку, разорвал ее и перевязал овчарку.

— Отдохнем, дружок.— ласково потрепал Ингуса,— поработали хорошо. И понесем его,— кивнул я на лазутчика, идти он не может.

ВПЕРВЫЕ БЕЗ ИНГУСА

Овчарка вышла из строя. Простреленные бока заживали медленно, и я беспокоился: все ли обойдется благополучно. Похудевшая собака почти не поднималась. В золотистых глазах; обрамленных длинными ресницами, таились боль и тоска. Ингус смотрел на меня так, как будто извинялся: мол, прости, что болезнь затянулась, а так мне хочется снова с тобой шагать по дозорной тропе.

Начальник заставы не беспокоил меня, и я всё время проводил около своего четвероногого друга.

Но как-то дежурный по заставе осторожно тронул меня за плечо:

- Срочно к командиру!..

- До свидания, дружок! – я погладил Ингуса, шепнул ему на ухо: — Не скучай,— вскочил, одернул гимнастерку, поправил на голове фуражку и пошел в канцелярию.

Офицер Усанов поднялся из-за стола, шагнул навстречу, коротко, но сильно сдавил мою ладонь и, словно извиняясь за неожиданный вызов, сказал:

— Понимаю ваше состояние, товарищ Карацупа, понимаю,— повторил он,— но дело требует, нужно идти на границу, Ночь будет тревожная...

— Есть! — ответил я и приложил руку к козырьку фуражки.— Разрешите идти?

— Минуточку,— Усанов отдернул серую занавеску над картой участка и показал то место, где мне предстояло провести ночь.

— Пойдете с напарником,— офицер подумал немного и добавил: — кого взять с собой, подумайте сами. Да, кстати, какая будет погода?

— Гроза. Ветер,— ответил я не задумываясь.

— Это почему же? — спросил офицер и посмотрел в окно: ярко светило солнце, и на небе — ни облачка.

— По стрижам и ласточкам видно — к дождю. Закат красный — к ветру.

— Ну, ну,— недоверчиво произнес Усанов,— ладно, посмотрим, экипируйтесь по погоде.

— Есть!
В небе еще мерцали звезды, когда мы вышли узкой тропой в обход валунов к речке. Еще не добрались до середины широкой долины, как в неподвижной тишине послышался словно глухой вздох и померк узкий серп луны. Пепельной тенью подернулись сопки. Потемнела вода. По кустам волной прошел ветер.

Легкий порыв, долетевший с той стороны, принес запахи спавшего за крепостной стеной города. Но я уловил один, едва заметный, запах человеческого пота.

Я лег на землю. Так я делал всегда, когда хотел услышать шаги. Земля шумела далекими ветрами, несла гул речных волн и чуть уловимый грохот идущей грозы.

Я заставил себя не слушать ничего, кроме слабых, но все же прослушиваемых шагов: шел не один нарушитель, как я подумал сначала, шли двое, останавливались, что-то опускали на землю.
В отдалении сверкнула молния, быстро и ослепительно. Сдержанно прогрохотал над сопками и долинами гром. Лай собак с той стороны потонул в свисте обрушившегося с неимоверной силой ветра. Порыв не только принес запах пота, но еще и запахи клея и эфира.

В школе я изучил двести сорок запахов, они-то и должны были напомнить мне сейчас ту вещь, которую несли нарушители границы и которую я должен угадать безошибочно. Я поспешно перебирал запахи одеколонов и цветов, заменителей кож и пластмасс. Ничего похожего! И вдруг вспомнил: примерно так же пахнут перкалевые крылья самолетов. Но не могли же они тащить самолет сюда, через границу! Да и зачем им это нужно? Хотя у нарушителей свои планы. Они могут пойти на любую хитрость.

И тут же я вспомнил: так пахнут провода в хлорвиниловой изоляции. Они в ту пору только что появились.

«Вот где разгадка»,— подумал я и шепнул напарнику:

— Тянут провод, понял?

Тот кивнул:

- Что будем делать? 

 Я уже прикинул план действия: идти по пятам — бесполезно, можно нарушителей спугнуть. Лучше идти наперерез, прямо к пограничной телефонной линии. Свой провод они скорее всего будут тянуть к той части линии, которая проходит через лес: там проще всего замаскировать кабель и легче скрыться.
Мы добрались до густых зарослей, где проходили столбы телефонной линии, и стали ждать «гостей». По листьям забарабанили тугие капли дождя. Сверкнула молния. Я напряг зрение, но нарушителей не обнаружил.

— Упустили,— обозлился напарник.— Эх ты... тоже мне Ингус нашелся. Зря ждем. Поверь мне...

Я молча, но энергично дернул его за рукав, прося замолчать. Мне послышалось движение невдалеке.

При очередной вспышке молнии около столбов мы заметили темные силуэты людей. Их было двое.

Темнота, ставшая непроницаемой, мешала наблюдать за их действиями. Но вот звякнуло железо, и послышалось сухое поскрипывание дерева. Все понятно: взбираются на стальных монтерских когтях на столб.

— Пора,— шепнул я напарнику и, осторожно отводя в сторону мокрые кусты, подошел к «связистам».

— Снимай провод,— спокойно сказал я тому, который подключал кабель к нашей линии. Тот, освободив когти и с проводом в руках съехал вниз по стволу.

Под проливным дождем, под грохот раскатистого грома мы привели на заставу двух «связистов». Пожимая нам руки, Усанов улыбнулся:

— Правильно ты предсказал погоду. Есть у тебя наблюдательность...

Рассказал:

Карацупа Никита Федорович,
полковник в  запасе,
Герой Советского Союза  с
помощью журналиста
Виталия Захарова.