РАССКАЗЫ ПОГРАНИЧНИКА

Рубрика:  

Заканчиваем печатать цикл рассказов героя-пограничника Никиты Федоровича Карацупы.

Вместе с верным своим помощником — овчаркой Ингусом пограничник Карацупа задержал и обезвре­дил около шестисот нарушителей государственной границы.

Сейчас Герой Советского Союза Никита Федо­рович Карацупа — полковник, находится в запасе. Эту книгу он написал для маленьких читателей, а помог ему журналист Виталий Захаров.

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Пограничник не только должен быть готовым в лю­бую минуту встретиться с противником, угадать его замысел, опередить его действия. Самое главное, он должен умело наблюдать, замечать то, что другой не всегда заметит.

Однажды ранним утром я вед наблюдение за противоположным берегом. Первые лучи солнца высушили росу и стали понемногу нагревать землю. На воде — ни рябинки. Так хорошо вокруг: щебечут проснувшиеся птицы, пахнет травой и цветами. Медленно проплывают облака. Небо синее-синее.

Сейчас бы искупаться. Но нельзя — служба. Нужно уметь отказываться от того, что тебе хочется.

Я увидел, как на том берегу из фанз выходили люди. Были у них какие-то свои заботы, свои дела.

Вот рыбак пришел на берег. Закинул удочку и стал ждать, когда поплавок скроется под водой. Ему не везло. Рыба не клевала. Рыбак посидел и ушел.

А вот из-за кустов появился человек. Он был в тем­ном костюме и шляпе. Постоял, покурил. Потом забрал­ся в густые кусты и навел бинокль в нашу сторону. Понаблюдал за заставой, потом стал смотреть туда, где я лежал. Конечно, меня он не видел. Но его очень заинтересовало это место. Здесь река делала изгиб. Тальники росли густые, развесистые. Местобыло удоб­ное для переправы, потому что оно близко подходило к противоположному берегу.            

Человек в шляпе закурил, отдохнул и опять навел бинокль на наш берег. Но ведь не спросишь у него, почему он там сидит. Это его личное дело. Он на своей территории и делает то, что ему нравится. А мне это не очень нравилось, и я зорко следил за человеком в шляпе. Думал: что же ему нужно? А нужно ему, наверное, перейти на. наш берег. Это уж точно. Зачем? Узнать можно потом, когда его задержим.

Я пролежал на берегу полдня и понял, что сегодня следует ждать непрошеного гостя.

О своих наблюдениях доложил начальнику заставы. Тот внимательно выслушал, сделал пометки в журнале пограничной службы и спросил:

—  Хотите лично познакомиться с человеком в шляпе?

Что в таком случае может ответить пограничник?

—     Так точно! — с готовностью согласился я, предполагая, что мне придется брать нарушителя границы. Так оно и вышло. Командир сказал:

—     В помощь даю двух бойцов. Пожалуй, сегодня ночью будет нарушение границы. Так?—     Если не ошибаюсь, то сегодня...—     Ладно, идите, отдыхайте...

Я пришел в спальное помещение, лег и сразу заснул. Спал крепко и спокойно. Хорошо выспишься — голова лучше соображает. Это солдатское правило я всегда соблюдал.

Когда дежурный по заставе поднял меня, я быстро оделся, спросил у товарищей, которые должны были идти со мной на службу:—       Поели?

Один переступил с ноги на ногу, помялся и неохотно ответил:

—     Нет, да и не  хочется. Другой добавил:

—     Это от волнения.

—   Волноваться нельзя,— шутливо - строго сказал я им,— пусть волнуются нарушители,— и добавил: — Сейчас же отправляемся подкрепиться. Без горячей еды быстро устанешь, да и зрение не будет острым. А это плохо...

Бойцы не стали возражать: все-таки я был старше их и опытнее. После ужина я осмотрел экипировку пограничников и спросил:

—     А как портянки?                                       .

—     Причем тут портянки? — даже обиделись моло­дые бойцы.  

И я догадался, что с этим делом у них не все просто.

—       Разуться! — приказал им.

И что же я увидел? У одного портянки были влажные, у другого намотаны кое-как. 

—   Так готовиться к службе нельзя,— сказал я им укоризненно, как учителя говорят провинившимся школьникам,— если сырые портянки, они быстро собьются, если плохо намотаны — набьешь мозоли. Со сбитыми ногами не догонишь нарушителя. А не догонишь нарушителя — задачу не выполнишь. Не обижайтесь. В пограничной службе каждая деталь, каждая мелочь очень важны...

Они молчали.

—   Конечно,— добавил я,— за такую подготовку следует не брать вас с собой, - но я возьму.

Бойцы сразу же забыли про свою обиду, когда я, сняв сапог, разложил на табурете портянку, подвернул угол так, чтобы нигде не было ни морщинки, обернул ее вокруг ноги, и получилось что-то вроде суконного носка.

—       Куколка! — сказал один восхищенно.

—      Вот это да! — прищелкнул языком другой. Чтобы не терять времени, я помог им справиться с портянками, мы проверили оружие, налили во фляги крепкого горячего чаю и отправились на участок гра­ницы.

Ночь была темной, безлунной. Ничего не видно вокруг. Да и туман, висевший над рекой, не давал воз­можности наблюдать.

Бойцы приуныли: едва ли в такую погоду наруши­тель осмелится пойти через границу. Только не говорили об этом вслух. А я знал, что именно в самую плохую погоду нарушители стараются перейти через рубеж. Их к этому специально подготавливают. А хозяева зря не будут денег тратить.

Погода вконец испортилась. Зашумел ветер. На
реке поднялись волны.                    

—   Идет! — через некоторое время объявил я своим товарищам.

Бойцы переглянулись: не шучу ли я. Они заволновались и еще напряженнее стали вглядываться в темноту. Но я уже чувствовал, что нарушитель переправился через реку и находится где-то от нас недалеко.

—   Идет! — снова повторил я, подготавливая товарищей к встрече с диверсантом, и через минуту добавил: — Сахиев, заходи справа от меня, Иванов — слева. Выдвигаемся к самой воде.

Около тех кустов, в тени которых я лежал сегодня утром, послышалось движение, шуршание песка. Мы незаметно приблизились к самым кустам. И когда чело­век, выпрыгнув из лодки, сделал шага два вперед, Сахиев и Иванов подхватили его под руки, а я, напра­вив ему в грудь винтовку, спросил:

— Что же вы так долго добирались? Мы уже за­ждались вас. Думали, что в тумане сбились с пути.

Диверсант сделал движение, быстрое и резкое, стараясь одновременно освободиться от обоих погра­ничников, но они его держали крепко.

—  Зачем же вырываться? — с шутливой укоризной сказал я ему.— Вы приплыли к нам, мы вас хорошо встретили. Все идет по плану. Не надо нервничать...

Шпион скрипнул зубами от злости, когда ему св­зывали руки, потом всмотрелся в меня, неуверенно поинтересовался:    

Карацупа? — и удивленно пожал плечами: наверное, думал, что я богатырь, а перед ним стоял молодой парень небольшого роста, да и голос у меня был тихий, обыкновенный. Только не знал он, что силу мне придает наше правое депо, что если понадобится — весь наш советский народ придет на помощь мне и моим товарищам.

—     Ну вот и познакомились,— печально сказал диверсант и тяжело вздохнул.

—     Познакомились,— подтвердил я,— хотя таким знакомствам мы не очень рады.   

ПРОЩАЙ ИНГУС

У меня часто спрашивали товарищи:

- А если на другой границе будешь служить, возь­мешь с собой Ингуса?

- А как же? — удивлялся я.— Такую собаку никому не отдам.    

И я никогда не расставался со своим четвероногим другом. Даже потом, когда у меня были другие собаки, я им давал одну и ту же кличку — Ингус. В новых со­баках я всегда хотел видеть хотя бы частичку того, что было в Ингусе. А овчарка была необыкновенная. Она отлично понимала меня: если у меня хорошее настрое­ние — ластилась, если был чем-то огорчен — садилась рядом и не мешала до тех пор, пока я ее не позову.

Ингус научился сдерживать свои чувства: зря он не лаял, не скулил, не оставлял своего хозяина, не бросал­ся на диверсантов, когда в этом не было необходимости, умело переключался с одного шпиона на другого, сам выбирал, кого из них задерживать первым.

И все же погиб Ингус, погиб на боевом посту. В ту ночь я, как всегда, тщательно готовился к выходу на границу. Предусмотрел, как обычно, всевозможные варианты поведения диверсанта. Ставил себя в самые сложные условия, в такие, что даже сам на минуту задумывался: как себя вести? Но задумывался только на минуту. Сколько у меня было различных поединков, схваток, и все же я выходил победителем, потому что знал, как действовать, потому что знал: нет у меня ничего дороже любимой Родины, нет для меня ничего священнее, чем граница, которую я должен охранять.

Накануне прошел дождь. От земли тянуло све­жестью и лесной прелью. К подошвам прилипала грязь. Но даже в такую погоду я шел, как всегда, бесшумно: под ногами не чавкала грязь, не хрустел валежник, не стучали камни, которые попадались на дозорной тропе.

Я ждал встречи с врагом. Но такой, чтобы она не для меня, а для него была неожиданной. Только в таком случае я мог его обезоружить и захватить живым.

Прошел час, другой, третий... Из-за туч показалась луна. Ну что ж, это даже лучше. Теперь хоть видеть можно дальше и действовать не вслепую.

Обостренным слухом я уловил шелестение травы. Ингус насторожился. Прошло еще некоторое время, и, выглянув из-за пня, я увидел человека. Высокий, широкоплечий, тот вышел на поляну, внимательно и настороженно осмотрелся, поводил головой из стороны в сторону, чутко прислушиваясь, и, не заметив ничего подозрительного, двинулся к рощице, чуть правее того места, где я лежал.

Я молча подтолкнул овчарку. Она, не издав ни единого звука, выскочила из укрытия. Ингус не бежал, а, казалось, плыл в высокой траве. Еще немного, еще несколько метров — и овчарка достигнет цели.

Диверсант то ли почувствовал присутствие кого-то
постороннего, то ли увидел движущуюся тень, резко
обернулся, и тут же вскинул оружие, Громыхнул
выстрел, эхом отдался в лесу.                              

Ингус повалился в траву, не издав ни звука. Я еще с минуту поджидал, прислушиваясь: не заскулит ли собака — надеялся, может быть, она только ранена...

Ингус не шевелился. И у меня сжалось сердце: погиб мой верный друг. Боль заслонила всё на свете. Хотелось сейчас же броситься на врага и отомстить ему. Но усилием воли я заставил себя не делать необдуманных поступков.

Я выстрелил. Нарушитель упал на землю и пополз. Страх гнал его подальше от места схватки. Он выбирал тенистые места, чтобы скрыться.

Перебегая от дерева к дереву, я преследовал его и стрелял, стрелял, стрелял... Когда тот понял, что сопротивление бесполезно, а скрыться от преследования невозможно и попасть в руки пограничника он не хотел, вскинул пистолет к виску, но я опередил его: выстрелил, и рука диверсанта безвольно повисла.

Подоспели товарищи, но я, даже не взглянув на пойманного шпиона, вернулся на поляну, поднял на руки мертвого Ингуса и понес его, прижимая к груди. Мне еще не верилось, что мой верный друг погиб. Я иногда останавливался: мне чудилось, что пальцы ощущают толчки сердца Ингуса. Я всматривался в овчарку, но ее глаза были широко раскрыты и не моргали. В них застыла боль и тоска.

Я поднялся на возвышенность недалеко от заставы. Здесь хорошо просматривалась пограничная река, по­селок, линия связи, далекие острова. Всю ночь я про­сидел около Ингуса, вспоминая все, что нас с ним свя­зывало. И только на рассвете заметил, что кое-где среди шерсти собаки пробивалась седина. Неужели перед смертью появилась? Я потрогал седые пучки шерсти. Они были на заживших ранах Ингуса. Да, не каждый ветеран, наверное, имел столько ранений, сколько пришлось получить Ингусу в жестоких схват­ках с диверсантами и шпионами.

Ингуса нужно было похоронить. Но я и не думал о том, чтобы сходить на заставу за лопатой: не хотелось даже на минуту оставлять Ингуса одного.

Долго орудовал штыком, вскапывая каменистую землю. Утром опустил в яму своего боевого товарища, закутав его в свой плащ, пробитый в нескольких местах вражескими пулями. На могилке прикрепил дощечку, выцарапав штыком год его рождения. Дня гибели его не поставил: Ингус для меня не погиб, он жил в моем сердце, жил в моих воспоминаниях, и я верил, что он всегда будет со мной отправляться в дозоры.

На земляной бугорок положил зеленую пограничную фуражку и, минутой молчания почтив память верного друга, сделал несколько прощальных выстрелов из своего маузера.          

Вдруг я вздрогнул и оглянулся, услышав стройные ружейные залпы, раздавшиеся за спиной. Чуть поодаль, обнажив головы, стояли товарищи по заставе: они тоже пришли попрощаться с Ингусом и, как насто­ящему воину, отдавали последние почести.

Через несколько дней я уезжал на другую границу. На груди у меня сиял новенький орден Красного Зна­мени. И я подумал, что эта высокая правительствен­ная награда принадлежит не только мне, но и Ингусу.

*   *   *

Память об Ингусе сохранилась у меня на всю жизнь. Потом я ходил в наряд с другими Ингусами, охраняя рубежи нашей Родины. И мне всегда казалось, что умней и преданней той, самой первой, овчарки у меня никогда больше не было. Так я ее любил.

За время службы я подготовил около тысячи следопытов. Учил их дрессировать собак, распознавать самые хитрые следы. И гордился своими учениками, которые тоже стали знаменитыми пограничниками. Среди них-—Геннадий Гордеев, Тимофей Пятаев, Александр Смолин, Вячеслав Дунаев, Василий Демчук, Варлаам. Кублашвили.

Годы брали свое, и я ушел на пенсию. Только с собаками не мог расстаться. И поэтому, уже став Героем Советского Союза, полковником запаса, с радостью согласился поехать во Вьетнам помогать налаживать вьетнамским друзьям в пограничных войсках службу собак. Пригодился мне опыт, полученный на дальн­восточной границе.

Сдружился я с первых же дней с вьетнамцами. Я был не просто военным консультантом, а прежде всего солдатом, любящим свое дело.

Помню, из Монголии вьетнамским друзьям присла­ли двести лошадей, диких, необъезженных, прямо из табуна.

Во Вьетнаме кавалерийских подразделений не существовало. И вьетнамцы боялись подходить к коням. А мне кони нравились, понимал я в них толк. Степные красавцы были выносливы и быстры, как ветер. Я сам мастерил седла и сбрую. Учил пограничников верховой езде. Что и говорить, трудно было. Все-таки мне уже шел шестой десяток. Но нельзя же пограничнику пока­зывать свою слабость.

Каждое утро я садился на нового коня, объезжая его, приучая к седлу. Кони вставали на дыбы, взбры­кивали, стараясь сбросить седока. Но чувствовали твердую руку и подчинялись воле человека. Вьетнамцы восхищались, цокая языками: — Молодец, льен-со Никита! А я, не подавая виду, так выматывался, что потом спал, как убитый. Спал, как в первые годы моей погра­ничной службы. Однако за два месяца я научил вьет­намских пограничников ездить по кругу, рубить лозу, а здесь — бамбук, действовать в конном строю.

В Ханой привез я и несколько десятков отборных овчарок — Джульбарсов, Туманов, Джеков и, конечно, Ингусов.

Вьетнамские пограничники быстро освоили курс дрессировки служебных собак и в первые же недели выследили и задержали нескольких лазутчиков, заброшенных с юга  американской разведкой.

—     Какая собака особенно отличилась? — спросил я как-то у пограничников.

—     Ингус! — с гордостью ответил старший полков­ник Ху Инь Тху.

—     Это замечательная собака! — похвалил я.— Лично ее дрессировал.— И мне вспомнилась моя пер­вая овчарка, с которой я выходил на охрану дальне­восточной границы. Ингусы продолжали служить, нести свою ответственную службу и на нашей границе, и на границе друзей.